После того как Томэр, мой руммэйт, вернулся в Тель-Авив, я понял, что придется искать себе новую квартиру. Потому что после бизнес-проекта Томэра - разведения гималайских кошек - хозяева не продлят наш контракт. И переселился в квартиру с еще двумя студентами. Правда, я их почти не видел: один практически жил у родителей, другой работал по ночам, а днем спал. Спустя два месяца оба съехали, и я напечатал объявление о поиске руммэйтов.

Первым откликнулся мальчик двадцати трех лет по имени Женя. "Я договорился с одной студенткой. Она тоже ищет комнату. Завтра утром мы к тебе приедем". И приехали. Женя, а с ним - дама бальзаковского возраста. Я испугался. "Это студентка? Она хочет с нами жить?" Оказалось, его мама. Жить с нами она не хочет, а приехала в качестве консультанта. Квартира Жене и его маме
понравилась и он остался. Хотя не совсем понравилась. Оказалось, что мальчик он дружелюбный, но капризный. Сразу заметил множество недостатков: от скрипевшей ручки до неудобной кровати - и оставил хозяину список указаний по ремонту. Женя собирается поступить на отделение диетологии и обещает сделать меня красавцем: "Ты будешь выглядеть как модель". Сам он и так симпатичный и в диете не нуждается.

Студентка, которую Женя обещал привезти, так и не появилась, зато появился Давид - серьезный парень тридцати трех лет. Он говорил с легким армянским акцентом, вел себя очень скромно и неуверенно, но сразу же предложил внести залог и попросил расписку: "Чтобы до моего переезда ты не нашел кого нибудь другого". Я написал расписку, а Давид в первый раз за нашу беседу пошутил: "Это моя армянская щепетильность". Давид рассказал, что приехал из Армении десять лет назад, работал техником, был уволен и решил учиться на компьютерном отделении.

Сам я на праздниках у родителей в Мигдал Хаэмеке, думаю вот куда бы поехать. Нужны идеи :))
 

Своего нового руммэйта я почти не вижу. По ночам он работает охранником, а днем спит. Говорить с ним вроде бы не о чем, последний разговор был о колбасе. Это было примерно так (опишем с небольшой стилизацией).

Руммэйт: Сэр,  вы покусились на мою колбасу!  Я требую удовлетворения!
Я: Действительно, я перепутал. Может, возьмете мою упаковку взамен?
Руммэйт: Если бы я хотел вашу - купил бы вашу! Нет нет, без удовлетворения - никак! Выбирайте оружие.
Я: Я готов запалтить компенсацию.
Руммэйт. Трусите? А компенсация - это сколько?
Я: Ну как.. сколько колбаса стоила столько и заплачу.
Руммэйт: Гммм... Вот вы думаете:  колбаса. А ведь это не просто колбаса. Она нужна мне для работы.
Я: У вас такая работа: есть колбасу?
Руммэйт: Ну должен же я на работе что-нибудь есть! И не надо "ха-ха". Это не смешно.
Я: Tак сколько платить?
Руммэйт: А... не надо платить. Лучше я возьму себе вашу колбасу. Она доро... то есть вкуснее.
 

Сотрудница директору:

 - Мне не нравится, что многие студенты ходят по библиотеке босиком.

Директор:

- Ну и что? У нас некоторые молодые лекторы приходят босиком на уроки.

Захожу в "русский" магазин. За прилавком продавщица, рядом ее улыбчивый муж. Вслед за мной заходит старушка, тоже с хорошим настроением.

Продавщица: "Колбаса, которую вы покупаете, сегодня нарезанная, в упаковке. Я знаю, что вы любите палку".

Старушка: "А я вообще люблю палку".

Муж продавщицы: "А кто не любит палку? Я тоже люблю палку".

Продавщица: "Сейчас оба получите палкой по голове".

Старушка: "А что, тут дети?"

Поскольку нас в магазине четверо, их взгляды обращаются на меня.

Старушка: "И так никакой половой жизни нет, так и пошутить нельзя".

Мой ивритоязычный сотрудник рассказал мне, что с удовольствием читает книги Бориса Акунина  в переводе на иврит. Оказывается, Акунин входит в моду и среди израилитян. Один из моих френдов уже писал что с удивлением обнаружил как ему понравился этот автор модных детективов. То же произошло со мной.

Вроде бы понятно, что литература если не желтая, то желтоватая. Секс, в том числе гомосексуализм, самоубийства, манипуляции с трупами Акунин взял конечно же из японской литературы, но вне этого контекста, когда единственная задача - развлечь читателя, серьезные для японцев темы превращаются в "клубничку" и "расчлененку". Акунин, конечно, пытается придать им какую-то серьезность. Маньяк расчленяет трупы не просто так, а ради какой то ницшеанской идеи ("Декоратор"), события в клубе для превилигированных гомосексуалистов начала века ("Коронация") иллюстрируют мысль о том что "сильна как смерть любовь"  и т. п. Но получается плохо. Впрочем если над "декадансом" Акунин смеется ("Любовница смерти", например; мне особенно понравились стихи Лорелеи Рубинштейн :)), то в отношении гуманистических идей он вполне серьезен. Главный герой, безупречный Эраст Фандорин подчеркнуто не антисемит и не гомофоб; мальчик в "Любовнике смерти" осознает что быть антисемитом нехорошо; Данила Фандорин в "Коронации" не убивает врагов, подвергая опасности самого себя. Это все конечно гуманно, но выходит как то смешно и не совсем достоверно.

Вообще с достоверностью дело обстоит тоже не ахти как. Фандорин - супермен, лишенный разве что способности летать. Так же как и его слуга-японец и предок Данила. Все-таки детективы Акунина не фантастические романы. Что касается построения сюжетов... До сих пор не могу понять почему в "Левиафане" преступник "шел на дело", предварительно нацепив значок с эмблемой корабля на котором собирался плыть.. Акунину это нужно было для того чтобы значок послужил уликой; но зачем это было нужно самому преступнику? В "Любовнице смерти" очень трудно не догадаться кто убийца еще до того как он раскрывается. В "Коронации" доктор Линд, "самый опасный преступник в мире", по оплошности сам себя выдает, сделав все предшествовавшие поиски ненужными.

И все таки я проглатывал эти детективы, не мог оторваться. Саспенс - великая вещь. Ну, а потом трудно спорить с тем что Акунин писатель пусть и не большой, но талантливый. Особенно там где не хулиганит ("Левиафан") и где стилизация уступает место пародии (отрывки из "Любовницы смерти"). Может ему стоит попробовать себя в роли пародиста?

Почему в библиотеках работает так много психически не совсем нормальных женщин?

Отношения в коллективе заставили нашу начальницу добровольно оставить должность "по личным причинам". Сотрудницы почти каждый день около часа обсуждали как плохо Леа справляется с обязанностями директора, и как тяжело в результате им приходится  работать. Одна из сотрудниц, Анат, тридцатилетняя, незамужняя и самая...хммм... неадекватная, поверила что подвергается эксплуатации и нашла себе  другое место. На прощальную вечеринку Леа демонстративно не была приглашена. Меня пригласили, хотя наше общение с Анат в годы совместной работы сводилось к минимуму: она что-то лаяла (впрочем она на всех лаяла, но со старшими все таки была дружелюбнее), а я кивал.

На вечеринке сотрудницы прослезились, вручили Анат коллективно купленные подарки и прочитали прощальное письмо. Тут со мной произошел конфуз. Услышав "Анат, оставайся такой же особенной, не изменяйся!", я уронил бокал. Все обратили внимание, но ничего не сказали.

Эта вечеринка очевидно и стала последней каплей для нашей начальницы: два дня она болела, а потом попросила чтобы ее понизили.

Помимо очевидных причин такой аномалии в библиотеках - избытка свободного времени, отсуствия страха перед увольнением - причина наверное заключается и в человеческом материале. Впрочем, моего рабочего и жизненного опыта недостаточно для того чтобы все это объяснить.